Времена Белинского канули. Традиции Добролюбова забыты. Писарев утонул зря. Не секрет, что российская литературная критика начала 2000-х потеряла нюх и хватку: ныне она сочетает гневливость и пристрастие с бестолковостью и умственным тремором.

Знакомясь с очередным обзором книг-новинок, мы барахтаемся в вареве чужих концепций, вязнем в трясине бурной и бесплодной полемики очередного г-на обозревателя со своими коллегами и по ходу споров можем весьма много узнать о царящих в этой среде нравах (к слову сказать, вполне бандитских). Однако выяснить, о чем, собственно, книга, раз от разу становится все затруднительнее.

Между тем простому читателю — особенно живущему в провинции — нет дела до групповых интересов людей, которым положено рассказывать нам о литературе. Читателю вовсе не нужны клановые разборки. Читателю нужна ин-фор-ма-ция. Своевременная, по возможности объективная и желательно краткая. Это азы профессии.

Ваш покорный слуга отработал литературоведом-практиком несколько десятилетий. Достигнув возраста столь солидного, что нет смысла и охоты прятаться за мишурой ложной скромности, автор этих строк может, не таясь, признаться в собственной объективности и годами выработанном умении судить о книгах буквально с первого взгляда. Упомянутые навыки помогли и при подготовке данной статьи.

Итак, за мной, читатель! Ты получишь необходимый минимум сведений о наиболее известных русскоязычных книгах последних литературных сезонов.

Начнем ab ovo — с яйца, грубо говоря. Благодаря филологам Петру Вайлю и Александру Генису, придумавшим «Русскую кухню в изгнании», и поэту Михаилу Генделеву, подарившему читателю «Книгу о вкусной и нездоровой пище», публику не удивишь окрошкой из сентиментальной прозы и справочника по кулинарии.

Но в пример литературным предтечам звезда Рублевского шоссе Оксана Робски в книге «Жизнь заново» (М., «Росмэн-Пресс») жертвует широтой меню ради его изысканности. Если вдуматься, нам заново открыта «Жизнь Замечательных Яиц» во всем их золотом блеске. Основу рассказов новоявленной Курочки Рябы составляют только яичные блюда и только в гламурном обрамлении. Их всего полдюжины, но цены говорят себя! Гоголь-моголь «Ники Васильевич» — $200 за рюмку. Рубленые яйца по-военному «Система PRO Luboff» — $500 за 100 г (в тротиловом эквиваленте). Яичный ликер «Слеза Фаберже» — $1000 за один карат! Писательница демонстрирует недюжинный для кулинара интеллектуализм: вспомним, к примеру, с какой легкостью притча о Колумбовом яйце в заглавном рассказе доведена до кондиции премиленькой глазуньи с беконом. В общем, это стоит если не прочитать, то попробовать на вкус. Хотя, конечно, прочитать существенно дешевле.

Книгу enfant terrible литературного курятника Льва Данилкина «Человек с яйцом» (СПб., «Амфора») также рекомендуем пробовать с осторожностью, не дыша, хотя от запаха обычно не умирают. Начинка произведения… ну как бы вам сказать помягче, поделикатней… да-да, на о-о-очень тонкого ценителя. Тот человек из заглавия книги — сам Данилкин весь в белом поварском колпаке и творческом экстазе. Казалось бы, что можно сделать с тухлыми яйцами? На первый взгляд, только выбросить поскорее. Но шустрила Данилкин по дороге к мусоропроводу ухитряется соорудить из некондиции кучу блюд, одно другого пикантнее. Среди персонажей его новелл — Николай Ежов, Калигула, Пол Пот, Йозеф Менгеле, Андрей Чикатило, и в каждом из них автор старается обнаружить нечто разумное, доброе и светлое. Один переводил древнеперсидскую поэзию, другой — старушек через дороги, третий любил кошек, четвертый — цветы, пятый (да и все они, в общем) — маленьких детей. Эпатаж? Вызов? Расчет на скандал? Безусловно, но не только. В книге много по-настоящему искренних и прочувственных строк. Данилкин в самом деле так видит. Главная проблема автора в том, что он, несмотря на молодость, успел слишком хорошо отучиться в советской школе — нетерпимой к юным курильщикам и чертовски снисходительной к людоедам.

Призрак советской школы витает и над сочинением Максима Кантора «Учебник рисования» (М., «ОГИ»). Максим, сын известного сталинского философа-ортодокса Иммануила Кантора, эмигрировал в Англию и стал художником в знак протеста против наших уроков рисования. Еще в детские годы Макса раздражало, что наибольшая часть времени на уроках отводилась истории живописи — сюсюкающим рассказикам о Левитане, Шишкине, Шагале, Пикассо, Малевиче, Кандинском, — а на собственно практику, ремесло карандаша и кисти, оставался скудный минимум. В результате наши школьники могли на ощупь отличить Мане от Моне, но не были готовы нарисовать ничего, кроме примитивного «ручки-ножки-огуречик» (два примера этих детских каракуль вынесены, в качестве назидания, на обложки книги). В душе писателя Кантора бьются художник-педагог и философ-неофит. Первому необходимо до зарезу восполнить давний пробел, преподав пацанам азы светотени, колористики, композиции и прочий худликбез. Второй желает в полном объеме донести до взрослого читателя свои оригинальные взгляды на строение Вселенной, миграцию китов, происхождение частной собственности и государства и т.д. Все это надо спрессовать и вместить в две тонюсенькие тетрадки по тридцать страничек: на полноценное издание хотя бы в переплете у автора, ютящегося в трущобах Сохо, элементарно не хватило денег…